ОранЖЖ

Когда-то, впрочем, не так уж много лет назад, мангуст учил зеркало (точнее, своё отражение в этом самом зеркале, но не принципиально) завязывать галстук. Отражение старательно повторяло движения (симметрично: наверное, левша), хлопало умными глазами, теребило на шее эту миниатюрную удавку и, нужно отметить, схватывало всё на лету. Потом и мангуст, и отражение галстуки сняли и с чувством выполненного долга разошлись: мангуст - на кухню, пить чай, а отражение - куда-то глубоко в шкаф.

Никогда больше мангуст на своём отражении галстука не видел. Вообще никогда. Скорее всего, и не увидит.

И теперь каждый раз, когда мангуст пытается научить кого-нибудь чему-нибудь, он вспоминает это зеркало: те же внимательные, понимающие глаза, то же тщательное копирование, та же безынициативность и та же безрезультатность в итоге.

Так выпьем за то... Хм, а за что?

Желудок уже не урчит и даже не ворчит - он уже всеми силами пытается напомнить о своём существовании, требует хоть чего-нибудь съестного, ну хоть чего-нибудь, хоть водички попить дай, изверг, Алексей, это не шутки, мы с тобой с восьми утра нежрамши, а уже вечер, и те два бутерброда, съеденные на завтрак подходят к концу, и им на замену ничего нет, придурок, ты хоть понимаешь, что нам обоим придётся несладко, ты хоть чем-нибудь думаешь, а, впрочем, чем можно думать на пустой желудок, и с кем я вообще разговариваю, ох, Лёшка, сам ведь будешь виноват, купи хоть жвачку, а я сделаю вид, что принял её за еду, да хоть бумажку от мороженого оближи, ладно, хоть лапу пососи, медведям помогает, впрочем, нет, не надо лапу, не надо, медведи своими лапами по питерскому метрополитену не шастают, а на твоих руках сейчас вся таблица Менделеева, но съедобного на ней нет ничего, даже удивительно, и вот только не надо смотреть на эту рекламу макдональдса, мне уже даже урчать нечем, Алексей, купи еды уже, наконец, это не смешно, я есть хочу, и ты тоже, и не нужно потом удивляться, отчего ты так отощал и отчего я так часто болю, изверг, на невкусные книжки и ядовитую краску у него деньги есть, а на кусочек хлебушка для бедного меня нет, жадюга, я даже болеть устал, найди еды, наконец, так нечестно, я кушать хочу...

(электричка Санкт-Петербург - Калище; часов где-то восемь вечера)

Мангуст ушёл в себя, потоптался там, пожаловался сам себе на отвратительный запах, плюнул на пол, накричал сам на себя, извинился, затёр, потоптался ещё чуть-чуть и пошёл гулять, самым безжалостным образом наступая себе на пятки.

Иктяп ан ебес яапут... Впрочем, лень.

Пока я спал, кто-то отключил отопление, и из-под плинтуса на свободу поползло лето, липкое приторное лето, застревающее в зубах и слепящее глаза солнечными зайчиками. Лето забрызгало серое небо голубой акварелью, скупило в киосках самое вкусное мороженое, прицепило к телевизионной антенне нелепое бесцветное солнце... Слова среднего рода в этот день явно вышли из-под контроля.

Я проснулся, встал, увидел себя в зеркале, вздохнул и ушёл засыпать обратно.

Когда я проснулся второй раз, я окончательно убедился в том, что просыпаться мне было незачем.

В третий раз я не встать не мог: меня облили из брызгалки. Фыркая и шипя, я поднялся и, стараясь не поворачиваться к зеркалу, поплёлся отбирать брызгалку. Запнувшись о чьи-то ботинки и растянувшись на полу в коридоре, я счёл ковёр достаточно удобным и решил вздремнуть на нём. Щас. Согнали и поволокли к умывальнику. Затем таки показали мне меня в зеркале и заявили, что я - лежебока. Я не поверил. Из зеркала на меня глядел не лежебока, а что-то куда более жуткое и таинственное. Мы с ним помахали друг другу лапами и стали чистить зубы. Тот, за зеркалом, явно управился быстрее меня и ушёл. Спать, наверное.

Лично у меня в последнее время скачиваемая из интернета музыка стала ассоциироваться, хм, с общением через этот же интернет. А честно купленный диcк - с личной встречей. Которая чаще всего и не нужна, которая зачастую неосуществима (или просто не по карману), но которой почему-то очень хочется. Не всегда, конечно, но.

Во дворе было людно и шумно. Собралась уже толпа из знакомых и незнакомых, которые перешептывались, поглядывали на часы и смотрели в дальний угол двора, откуда должна была появиться машина.
Лешка был там же. Вместе со всеми он нервно теребил мобильный телефон, сверяя время, прислушивался к разговорам окружающих и не сводил глаз с арки в дальнем углу двора.
Наконец, в арке показались огни фар. Толпа радостно зашумела, кто-то побежал навстречу этой "Газели" с брезентовым кузовом. Наконец, та подъехала и встала посреди дороги, даже не сочтя необходимым припарковаться. Впрочем, от нее и не требовали - толпа окружила машину, приветствуя гостей.
Из кабины водителя показалась дамочка лет тридцати, крашеная-перекрашенная-переперекрашенная блондинка в меховом полушубке и эффектно поприветствовала собравшуюся публику. Происходящее очень напоминало приезд теле- или кинозвезды. Разница, пожалуй, была только одна: вместо традиционного белого лимузина была неприлично грязная колхозно-деревенская "Газель". Дамочка была Лешке явно знакома. Проходя мимо, она по-бытовому кивнула ему в знак приветствия, мангуст равнодушно ответил тем же. Кто это, оставалось непонятным, но понимать сейчас и не требовалось.
Наконец, дама подошла к кузову, и невероятно быстро, при помощи каких-то людей, открыла его. Под аханье толпы, под дружный стук падающих челюстей, на свет показалось нечто заспанное и мохнатое.
Это был примат. Обезьяна. Большая обезьяна, покрытая клочьями грязно-белой шерсти, с невероятно простодушным выражением морды лица. Вопреки этикету, дама подала Мохнатому руку и помогла ему выбраться. В толпе замельтешили камеры и телефоны, примат недовольно поморщился и подошел ближе к своей хозяйке.
Дальнейшее Лешка помнит смутно, но в следующем кадре он был уже дома. Из родных мангустов не было никого, но в одной квартире с ним находились еще десятка три любопытных соседей и, конечно, дамочка с Мохнатым. Дамочка с кем-то из соседей сидела на кухне, временами выглядывая к Мохнатому. Примат явно был героем дня. Расположившись в лешкином кресле он позволял любопытным топтаться вокруг него, заглядывать ему в пасть, теребить его за шерсть, издавать непонятные возгласы и, конечно, фотографировать-фотографировать-фотографировать... Лешка почувствовал себя лишним. В желудке заурчало, и мангуст побрел к холодильнику.
- Ну как, поздоровался? - поинтересовалась дама, орудующая с ножом на кухне.
- Поздороваешься тут, - буркнул мангуст, уплетающий ром-бабу. - Обязательно было превращать квартиру в проходной двор?
- Не переживай, - спокойно ответила дама. - По крайней мере, так будет меньше сплетен и слухов. А ты все-таки поздоровайся. Неудобно же.
Мангуст послушно встал из-за стола и протиснулся в "свою" комнату.
Мохнатый сидел там же. Неясно, узнал ли он Лешку или нет, но приветствие было невероятно теплым. Обида за загаженное кресло и комнату исчезла, осталось лишь приятное щекочущее чувство. Ухватившись покрепче за огромную кожаную лапу (точнее, за палец), Лешка повнимательней заглянул в эту странную игрушечно-реальную морду. Какое-то время они с интересом вглядывались друг в друга.
- Ты бананов ему купи, - посоветовал чей-то голос сзади.
- Ага, килограмм десять, - добавил кто-то и хихикнул.
В руке у Лешки очутилась мятая купюра.
Деньги.
Конечно, как только речь зашла о деньгах, Лешка моментально проснулся. Проснулся на том самом кресле, в темноте, под крики в коридоре. Лешка прислушался: свои, мангустята. Мрачно вспоминая исчезнувший сон, он быстро оделся, накинул куртку и пошел в ближайший супермаркет. За бананами.

И каждую весну одно и то же.
Природа просыпается. Просыпается, значит, зевает, хмуро оглядывает засыпанные песком и солью улицы, снова зевает, смотрит на мокрую и взъерошенную себя в зеркало, ещё раз зевает, нечленораздельно бормочет что-то вроде "нуяпойдуещёчуточкуприлягу" и валится спать ещё на месяц. Укрывшись снегом, куда ж без этого.
И разбудить её не могут даже наши мангустята, а уж они в этом плане неподражаемы.
Ждём.

И совсем оно не чёрное.
Нет, правда, вы хоть раз вглядывались в тёмное зимнее небо? Оно может быть бордово-красным, бурым, тёмно-тёмно-синим, иногда с оттенками розового, сиреневого или даже рыжего - но чёрным оно не бывает никогда. То небо, во всяком случае, под которым живу я. Если у вас есть небо других расцветок - с удовольствием возьму кусочек на дегустацию.

Современная инквизиция действительно существует.

Только вместо вышедшего из моды Бога используется Закон об авторском праве.

Продал старый год, купил два новых. Один отметил, второй свернул и убрал на антресоли до следующего декабря. Ещё и на шоколадку осталось.

А сегодня мне начало казаться, что если новый год не отмечать так бурно, он будет изнашиваться до состояния полной негодности чуточку медленнее. Кому там времени так не хватает?

Впрочем, этот пост и без того вышел до отвращения мелочным. У меня же ещё целый год спрятан в шкафу за коробкой конструктора!

Снег всё засыпал.

Засыпал, засыпал, но так и не смог уснуть.

Наверное, ему мешали мы.

Гражданин лет сорока, в плаще и с недельной щетиной, задумчиво созерцая скромный прилавок музыкального магазинчика:
- Девушка, а дайте мне диск какой-нибудь с музычкой, подешевле. Да всё равно, лишь бы играло. Ну, наше, отечественное. Да какая разница, играет и ладно. Ага. А подешевле нет? Да мне всё равно. Ага. Ага. Вижу.
Отходит. Внимательно разглядывает обложки стоящих на полочке сборников отечественной эстрады. Довольно долго и осмотрительно выбирает самую красивую обложку, выбрал, расплачивается, уходит.
Мангуст провожает его взглядом. После чего, просветлённый, уходит следом, так ничего и не купив.

Мангуст, видимо, был занят чем-то серьёзным. Высунув и прикусив от волнения язык, он старательно впихивал в своё сознание что-то бесформенное, совершенно неизвестного происхождения. Сознание было узеньким, расширять его нашему мангусту было лень, поэтому чтобы втиснуть теперь что-то в это узкое сознание, пришлось очень, очень сильно попотеть. Закончив, Лёшка обернулся и довольно похвастался:

- Вот. Теперь у меня есть новая мечта. Еле поместилась.

Хотя на самом деле это была не мечта. Точнее, не совсем мечта. Это временный заменитель мечты. Как это? А очень просто. Теперь мангуст мечтает о том, чтобы у него появилась настоящая мечта. Он мечтает - заменитель работает. Рано или поздно мангуст найдёт настоящую мечту - заменитель сам собой рассосётся, но Лёшка этого даже не заметит. Некогда ему будет отвлекаться на такие глупости.

А теперь представим себе китайца. Обычного бедного китайца из провинции с настолько непроизносимым названием, что даже сам китаец его не произносил ни разу в жизни. Да и не нужно это китайцу. Ему нужно семью кормить и самому питаться. Поэтому каждый день, с рассвета до заката (а это вам не Питер, где зимой темнеет к обеду) он и ещё сотня-другая китайцев идут делать детские игрушки. Всяких там роботов и зверюшек, с кучей цветастых наклеек и мигающих светодиотов.

Так вот сидит наш китаец на заводе. Работает не за еду - это было бы слишком щедро - а за какие-то там деньги, на которые якобы можно даже купить чего-нибудь на ужин. Китаец устал ещё два часа назад, а до конца рабочего дня ещё столько же. Делать нечего. Сиди и вкручивай винтики в какого-то пластикого урода, чтобы с этим уродом игрались злые русские детишки. И вот наш шизеющий от тоски китаец, собрав в кулачок всю ненависть к этим идиотским игрушкам и играющим в них детям-имбецилам, злобным шёпотом выговаривает по слогам Древнее Проклятье Провинции С Непроизносимым Названием. После чего завинчивает последние болтики в трансформера и принимается за следующую игрушку.

Пройдёт пара месяцев, и мангуст Лёшка купит этого трансформера братишке. В эту самую секунду один из наушников в ухе мангуста навсегда перестанет работать, а с карты памяти сами собой удалятся все файлы, на куртке братишки разъедется молния, а где-то далеко в китайской провинции со счастливой улыбкой уснёт бедный китаец. Его жизнь прожита не зря.

А мир катится. Куда? — уже не важно. Он катится, всё быстрей и быстрей, забавно подскакивая и всё больше заляпываясь грязью.

Мангуст стоит на этом мире и смотрит то ли вверх, то ли вниз, любуясь стремительно приближающимся то ли асфальтом, то ли небом.

Шмяк!