ОранЖЖ

Атмосфера вокзала противоречива и таинственна: сонливость каким-то образом ухитряется уживаться здесь с суетой и нетерпением, образуя что-то чудное и противоестественное, с еле ощутимым душком преждевременно стареющего хычина. Мангуст Лёшка шлялся по вокзалу и искал место, куда можно было спокойно присесть, но не мог найти даже место, куда можно было бы спокойно встать. Заняты были даже места на полу, не говоря уже о ступеньках. Так и не найдя себе места, странное создание поплелось на платформу, где его давно уже ждал нужный поезд.
- Так, билеты и документики, - деловито начала проводница. Мангуст молча протянул паспорт и билет. - А вы, молодой человек?
- А я провожаю, - улыбнулся Лёшка. - Время до отправления ещё есть?
- Знаю я вас, - отрезала проводница таким тоном, будто и вправду знала. - Три минуты осталось, здесь прощайтесь.
Мангуст вздохнул и спрыгнул из вагона, куда только что неуклюже забрался, и обнял Лёшку. Они постояли там с полминуты под косыми взглядами проводницы и пассажиров, а потом мангуст полез обратно в вагон, искать своё место, а Лёша пошёл вдоль вагона снаружи - искать окно, ну, нужное окно. Найдя окно с мангустом внутри, он пытался жестами и мимикой напомнить, чтобы тот не разговаривал с незнакомцами, чистил зубы и не забывал заряжать телефон и закусывать - но получались только кривляния. Мангуст то ли ничего не понял, то ли понял всё слишком верно, но вплоть до отправления поезда они с Лёшкиным строили друг другу рожи. В конце концов, помахав совсем-совсем уже уезжающему мангусту, Лёшк пошёл обратно, на ходу распутывая намертво сцепившиеся с шарфом наушники.

Вот, в принципе, и всё. Наверное, стоит извиниться перед теми, кто будет скучать по мангусту: просто так получилось, что за три с половиной года мы с ним перестали быть чем-то синонимичным. Я долго не знал, что с этим делать, но теперь всё разрешилось. Теперь мангуст отправился туда, где он будет счастлив, а я пойду по своим делам. Поить шампанским зомби и налаживать мышиную почту.
Счастливо :)

Секунда за секундой, секунда за секундой, время текло густой кашей, застревая и цепляясь за торчащие стрелки часов; секунда за секундой, оно неспешно капало, врезаясь в барабанные перепонки Мангуста невыносимым тиканьем.

Мангуст игрался с нелинейностью времени два месяца уже как. И все не мог наиграться: как же так, шесть секунд текут дольше двух месяцев.

Бросить пить. Бросить питаться чем попало. Бросить собирать редкие диски. Бросить рисовать. Бросить писать полстрочки (несклоняемое слово, в данном случае употреблено в винительном падеже и во множественном числе) в твиттер. Бросить сонные прогулки по пустынным улицам. Бросить копошение в ворохе собственных страхов. Бросить метания от девушки к девушке. Бросить одеяло на пол. Бросить всех, кого хочется бросить, и все, что того и гляди само бросит меня.

Все бросить. Разбросать. Потом упасть на колени и торопливо и жадно начать собирать.

Фонари упрямо светили, не желая признавать, что летний солнечный свет справляется с их делом куда лучше; светили злобным холодным светом, который, впрочем, не смог бы разглядеть никто. Да и разглядывать было некому - улочка была почти пуста, а Мангуст, бредущий по ней снизу вверх или справа налево, был слишком поглощен... слишком поглощен шляпой.

Да-да, шляпа на Мангусте была таких исполинских размеров, что вполне могла бы съесть его целиком. Сомбреро, огромное соломенное сомбреро, которое, впрочем, Мангуст предпочитал и предпочитает называть просто Шляпой, в женском роде (роду!), по причине ее непостижимого, противоречивого характера. Встречена Шляпа была случайно, стихийно (во всяком случае, по лицам персонала мексиканской забегаловки было ясно, что визит Мангуста здесь теперь будет приравниваться к стихийному бедствию) и проявлять свои особенности начала с первых же минут знакомства. Ей нравится свобода, это стало ясно сразу, она любит новые знакомства, она не стесняется задевать людей, она не любит узкие пространства, она независимая, своенравная - но при более близком знакомстве Шляпа оказалась хрупкой, тонкой и нуждающейся в очень бережных и осторожных руках. Солома.

Мангуст и Шляпа подходят друг другу, об этом говорят почти все, кто видел их вместе. Прохожие улыбаются этой странной парочке - иногда даже в голос смеются. Шляпу оценили даже мангустята, особенно маленькая Лидуська, которая ухватила ее, напялила на себя и с восторженными криками "Я пугало!" побежала фотографироваться. Шляпу любит и сам Мангуст. Ворчит, конечно, злится иногда, но все равно любит. Поэтому вот вам, держите, еще один, уже второй подряд пост про любовь. На этот раз - про большую и возвышенную.

Поговорим о мороженом? О фисташковом, к примеру.
Ещё пару лет назад я не верил, что фисташковое мороженое съедобно - фисташки для меня были чем-то запредельно солёным, сыпучим, и непременно в скорлупе! - и я просто не мог себе представить, как эти солёные хрустяшки могут сочетаться со сливочным мороженым. Я и до сих пор этого не могу до конца понять, если честно.
Но фисташковое мороженое я все-таки попробовал. И с самой первой ложечки оказалось, что это любовь на всю жизнь, большая и искренняя настолько, что про нее можно снять отличную мелодраму.

А потом началась весна. Земной шар таял, стекая весёлыми ручейками прямиком во Млечный Путь, унося с собой всю грязь и мусор очередного ледникового периода. Таяло небо. Таяли люди, таяли изнутри, таяли их то ли охлаждённые, то ли замороженные души, не хватало носовых платков. Да, таял и я. Лежал на полу этой пыльной квартиры и таял, таял, растаял уже совсем, протух и, кажется, начал разлагаться... стоп, нет, не начал. Но попахивал уже как-то странно.

Всё растаяло. Всё. Всё.

И всё утечёт, да.

Мангуст дошёл до черты, внимательно посмотрел себе под ноги, на секунду задумался, улыбнулся и перепрыгнул.
Ему понравилось. Он начал прыгать через черту туда-сюда, прошёлся по этой черте взад-вперёд, а когда устал, присел на неё, чтобы перевести дух.
В этот момент он что-то понял - и вдруг испугался.

Совесть давно уже стала главным (нет-нет, не единственным!) собу... собеседником мангуста.
Да, она не всегда всё понимает (но это ерунда, куда хуже, когда она таки действительно ВСЁ понимает) и не всегда готова тебя выслушать, зато - ей всегда есть что рассказать.
А когда она всё-таки молчит - тишина никогда не бывает тяжёлой и напряжённой.

Двадцать, кажется, шестой день первой в моей жизни питерской осени успешно дожит до логического завершения. Что с ним делать дальше - ума не приложу.

В принципе, мангуст вроде как счастлив.

Когда-то, впрочем, не так уж много лет назад, мангуст учил зеркало (точнее, своё отражение в этом самом зеркале, но не принципиально) завязывать галстук. Отражение старательно повторяло движения (симметрично: наверное, левша), хлопало умными глазами, теребило на шее эту миниатюрную удавку и, нужно отметить, схватывало всё на лету. Потом и мангуст, и отражение галстуки сняли и с чувством выполненного долга разошлись: мангуст - на кухню, пить чай, а отражение - куда-то глубоко в шкаф.

Никогда больше мангуст на своём отражении галстука не видел. Вообще никогда. Скорее всего, и не увидит.

И теперь каждый раз, когда мангуст пытается научить кого-нибудь чему-нибудь, он вспоминает это зеркало: те же внимательные, понимающие глаза, то же тщательное копирование, та же безынициативность и та же безрезультатность в итоге.

Так выпьем за то... Хм, а за что?

Желудок уже не урчит и даже не ворчит - он уже всеми силами пытается напомнить о своём существовании, требует хоть чего-нибудь съестного, ну хоть чего-нибудь, хоть водички попить дай, изверг, Алексей, это не шутки, мы с тобой с восьми утра нежрамши, а уже вечер, и те два бутерброда, съеденные на завтрак подходят к концу, и им на замену ничего нет, придурок, ты хоть понимаешь, что нам обоим придётся несладко, ты хоть чем-нибудь думаешь, а, впрочем, чем можно думать на пустой желудок, и с кем я вообще разговариваю, ох, Лёшка, сам ведь будешь виноват, купи хоть жвачку, а я сделаю вид, что принял её за еду, да хоть бумажку от мороженого оближи, ладно, хоть лапу пососи, медведям помогает, впрочем, нет, не надо лапу, не надо, медведи своими лапами по питерскому метрополитену не шастают, а на твоих руках сейчас вся таблица Менделеева, но съедобного на ней нет ничего, даже удивительно, и вот только не надо смотреть на эту рекламу макдональдса, мне уже даже урчать нечем, Алексей, купи еды уже, наконец, это не смешно, я есть хочу, и ты тоже, и не нужно потом удивляться, отчего ты так отощал и отчего я так часто болю, изверг, на невкусные книжки и ядовитую краску у него деньги есть, а на кусочек хлебушка для бедного меня нет, жадюга, я даже болеть устал, найди еды, наконец, так нечестно, я кушать хочу...

(электричка Санкт-Петербург - Калище; часов где-то восемь вечера)

Мангуст ушёл в себя, потоптался там, пожаловался сам себе на отвратительный запах, плюнул на пол, накричал сам на себя, извинился, затёр, потоптался ещё чуть-чуть и пошёл гулять, самым безжалостным образом наступая себе на пятки.

Иктяп ан ебес яапут... Впрочем, лень.

Пока я спал, кто-то отключил отопление, и из-под плинтуса на свободу поползло лето, липкое приторное лето, застревающее в зубах и слепящее глаза солнечными зайчиками. Лето забрызгало серое небо голубой акварелью, скупило в киосках самое вкусное мороженое, прицепило к телевизионной антенне нелепое бесцветное солнце... Слова среднего рода в этот день явно вышли из-под контроля.

Я проснулся, встал, увидел себя в зеркале, вздохнул и ушёл засыпать обратно.

Когда я проснулся второй раз, я окончательно убедился в том, что просыпаться мне было незачем.

В третий раз я не встать не мог: меня облили из брызгалки. Фыркая и шипя, я поднялся и, стараясь не поворачиваться к зеркалу, поплёлся отбирать брызгалку. Запнувшись о чьи-то ботинки и растянувшись на полу в коридоре, я счёл ковёр достаточно удобным и решил вздремнуть на нём. Щас. Согнали и поволокли к умывальнику. Затем таки показали мне меня в зеркале и заявили, что я - лежебока. Я не поверил. Из зеркала на меня глядел не лежебока, а что-то куда более жуткое и таинственное. Мы с ним помахали друг другу лапами и стали чистить зубы. Тот, за зеркалом, явно управился быстрее меня и ушёл. Спать, наверное.

Во дворе было людно и шумно. Собралась уже толпа из знакомых и незнакомых, которые перешептывались, поглядывали на часы и смотрели в дальний угол двора, откуда должна была появиться машина.
Лешка был там же. Вместе со всеми он нервно теребил мобильный телефон, сверяя время, прислушивался к разговорам окружающих и не сводил глаз с арки в дальнем углу двора.
Наконец, в арке показались огни фар. Толпа радостно зашумела, кто-то побежал навстречу этой "Газели" с брезентовым кузовом. Наконец, та подъехала и встала посреди дороги, даже не сочтя необходимым припарковаться. Впрочем, от нее и не требовали - толпа окружила машину, приветствуя гостей.
Из кабины водителя показалась дамочка лет тридцати, крашеная-перекрашенная-переперекрашенная блондинка в меховом полушубке и эффектно поприветствовала собравшуюся публику. Происходящее очень напоминало приезд теле- или кинозвезды. Разница, пожалуй, была только одна: вместо традиционного белого лимузина была неприлично грязная колхозно-деревенская "Газель". Дамочка была Лешке явно знакома. Проходя мимо, она по-бытовому кивнула ему в знак приветствия, мангуст равнодушно ответил тем же. Кто это, оставалось непонятным, но понимать сейчас и не требовалось.
Наконец, дама подошла к кузову, и невероятно быстро, при помощи каких-то людей, открыла его. Под аханье толпы, под дружный стук падающих челюстей, на свет показалось нечто заспанное и мохнатое.
Это был примат. Обезьяна. Большая обезьяна, покрытая клочьями грязно-белой шерсти, с невероятно простодушным выражением морды лица. Вопреки этикету, дама подала Мохнатому руку и помогла ему выбраться. В толпе замельтешили камеры и телефоны, примат недовольно поморщился и подошел ближе к своей хозяйке.
Дальнейшее Лешка помнит смутно, но в следующем кадре он был уже дома. Из родных мангустов не было никого, но в одной квартире с ним находились еще десятка три любопытных соседей и, конечно, дамочка с Мохнатым. Дамочка с кем-то из соседей сидела на кухне, временами выглядывая к Мохнатому. Примат явно был героем дня. Расположившись в лешкином кресле он позволял любопытным топтаться вокруг него, заглядывать ему в пасть, теребить его за шерсть, издавать непонятные возгласы и, конечно, фотографировать-фотографировать-фотографировать... Лешка почувствовал себя лишним. В желудке заурчало, и мангуст побрел к холодильнику.
- Ну как, поздоровался? - поинтересовалась дама, орудующая с ножом на кухне.
- Поздороваешься тут, - буркнул мангуст, уплетающий ром-бабу. - Обязательно было превращать квартиру в проходной двор?
- Не переживай, - спокойно ответила дама. - По крайней мере, так будет меньше сплетен и слухов. А ты все-таки поздоровайся. Неудобно же.
Мангуст послушно встал из-за стола и протиснулся в "свою" комнату.
Мохнатый сидел там же. Неясно, узнал ли он Лешку или нет, но приветствие было невероятно теплым. Обида за загаженное кресло и комнату исчезла, осталось лишь приятное щекочущее чувство. Ухватившись покрепче за огромную кожаную лапу (точнее, за палец), Лешка повнимательней заглянул в эту странную игрушечно-реальную морду. Какое-то время они с интересом вглядывались друг в друга.
- Ты бананов ему купи, - посоветовал чей-то голос сзади.
- Ага, килограмм десять, - добавил кто-то и хихикнул.
В руке у Лешки очутилась мятая купюра.
Деньги.
Конечно, как только речь зашла о деньгах, Лешка моментально проснулся. Проснулся на том самом кресле, в темноте, под крики в коридоре. Лешка прислушался: свои, мангустята. Мрачно вспоминая исчезнувший сон, он быстро оделся, накинул куртку и пошел в ближайший супермаркет. За бананами.